Ты ищешь губами - губы, руками - руки,
Глазами - любовью наполненные глаза.
Ты живешь на этом сладком сердечном стуке,
И практически не давишь на тормоза.

Каждый вечер, точь-в-точь на закате золота ты пишешь ему привычное "как ты там?". И где-то за горизонтом, в соседнем городе он ласково улыбается облакам. Улыбается, и глаза его светят искрами, от костра над ребрами, в центре его груди. Он такой невозможно уютный, родной и искренний, созданный небесами тебя любить. Ты плачешь, и слезы капают - капли-лужицы, он очень испугается за тебя. А ты не можешь ответить - не удосужилась понять еще, что это твоя судьба. Он слишком хорош и сказочен, слишком правилен, куда такое чудо в земной мирок? Он создан для небес - быстрокрылым ангелом, но взял тебя к себе под свое крыло.

И он набирает быстро, легко, уверенно - "Все здорово, милая, скоро вернусь домой".
Ты падаешь
в небо
стремительно.
Ты не первая,
кто разбивается вдребезги об него.
 

Кажется, я не плачу, кажется - я смеюсь. Ночью мне снился мальчик, его целовала Грусть. Он - сероглаз и светел, с нимбом над головой. Но мальчика кружит Ветер, сильный и золотой.
Грусть расправляет плечи, гордо идет вперед. Мальчику будет легче, если она уйдет. Мальчик об этом знает, гонит ее взашей. Ветер рисует память горсткой карандашей.
Мальчик идет по крыше, прыгает на карниз. Молится Грусть, чтоб выжил, чтобы не падал вниз, чтоб он вернулся - поздно ли, рано ли, все равно, чтобы не стал он звездным, чтобы он был ее.
Мальчик расправит крылья, сделает длинный шаг. Ветер его поднимет и затанцует в такт.
Грусть зарыдает в голос, руки протянет - "Стой! Сдалась тебе эта Скорость, вернись же, вернись домой!".
Мальчик летит быстрее, Ветер его несет. Если они успеют - мальчик не пропадет.
Серым своим и светлым взглядом окинет мир. Вырастет - станет Ветром, Ветер же станет ним.
Грусть заласкает новых ангелов серых глаз. Будут они - танцоры для Ветровых проказ.

Мальчик смеется звонко, вальсируя в облаках. Может, найдет девчонку и сохранит в руках.

Кажется, мне не страшно видеть его во сне.
Кажется, я не плачу, кажется... или нет?
 

Что-то внутри болит, нудит, что - не могу понять.
Ночь разгорелась в моей груди, ветер зовет летать.
Мне не взлететь, не поднять крыла - перья обожжены...
Я и дышу-то едва-едва, воздух беру взаймы.

Кружево рвется, узор - к чертям, сколько еще узлов?
Если начнется опять война, чья же прольется кровь?
Кто первым рухнет к чужим ногам, кто не откроет глаз?
И если к нам забредет зима, кого заберет из нас?

Ветер - тайфун, ураган и смерть, буря среди песков.
Сколько же нам предстоит успеть, пока мы не упадем?

Где-то в груди замерзает ртуть, чувствую вкус вины.

Но если мне предстоит уснуть -
я не боюсь войны.
 

Теперь я в гостях у памяти:
Что ж Вы, дивная, чай не ставите,
ах, если б начать сначала,
И скатерть перестелить,
и всех их забыть -
как будто бы не бывало.

Они бьются в моей груди, и по сердцу строятся в три шеренги древне-стареньких мудрецов. И тогда я мечусь по кровати и нездоровится, и бессоница стирает мое лицо. И колышется небо звездами, звезды капают мне на грудь, и тогда я боюсь - ведь поздно мне, я когда-нибудь задохнусь. Этот воздух пьянит, безумствует, словно самый последний шут. И под всеми лунами-люстрами мне так весело, так недурственно, оттого я еще дышу.
А они всё стоят по периметру, словно в армии, и того гляди - отошлют меня на расстрел. Я люблю их всех с их личными тараканами, и душа моя - мишень для их острых стрел. И пронзает меня, и дергает, и распластывает насквозь - это небо такое твердое, отчего оно сотряслось? Мне все кажется, все мерещется, будто я недостойна их. И меня вдруг попросят вешаться, будто плата за счастье держится у меня внутри.

На столе расставлены сладости, кружки, блюдца и облака.
Я люблю всех своих - мне нравится, что для них я пока жива.

И на скатерти старой катушки, и в ушах отдается стук.
Я прошу вас - останьтесь рядышком
хоть на пару земных минут.
 

 Корабли уплывут в свою гавань, оставив нас тут,
В сером дымчатом небе, на крышах побитых домов.
Память рвется на нитки, и резко врезается в глубь,
И тогда в наших душах мерцают следы облаков.

И нам кажется, будто уже мы не сможем уйти,
Будто мы постоянно шагаем не в нужных мирах,
И на каждый рывок сердце дышит нам в ребра - "прости,
Видно с разумом мы разошлись на чужих островах".

Корабли поднимают свои паруса на ветру,
С горизонта мы видим поблекшую белую ткань.
Мы сегодня не спим и не дышим, возможно к утру
Мы поймем, что в моря уплывает еще одна грань.

Наше "мы" - это сердце в ладонях и дымчатый взгляд,
Наше "мы" - это то, что останется пылью от наших шагов.
Корабли уплывут, без надежды вернуться назад,
И забудут нас тут - и уже не оставят следов.

Стихия ли, не стихия,
ты знаешь, как близко ветер,
ты с ним говоришь ночами,
поешь в унисон ему.
И кажется, будто стынет
в холодной ладони веер,
и звезды, что за плечами,
рассыпались по нему.

А смерть, с ее медной гривой,
проносится вечно рядом,
и шепчет на ухо - рано,
останься еще пожить.
И в венах играет Сила,
живущая в ее взгляде,
и с помощью этой дамы
ломаются миражи.

И перья изящной птицы
В твоих волосах кружатся,
И ты уже сам летаешь,
и чувствуешь свой полет.
А ночью тебе приснится,
что ты закружился в танце,
и над головою - стая,
и сердце немного жжет.

Свободной своей дорогой
Иди, и оставит память
И волосы, цвета меди,
Стихии ночной вокал.
Наверное, слишком много
ты мог бы на кон поставить
чтоб снова услышать ветер,
который тебя позвал.
 

Семь этажей наверх отмеряют вдох.
Еще шесть этажей отмеряют выдох.
Тринадцать этажей - и теперь ты Бог,
Который не отыщет небесный выход.

Один. И ты улыбчив, силен, красив, все дамы падают ниц пред твоим лицом, ты прямо-таки Господи во плоти, и был бы ангелом - если б не подлецом.
Два. Ты смеешься, пьяный, шальной, хмельной, блестят глаза, как искорки от костра, твоя стихия, дьявольщина, огонь - ну догори, как стало быть, до конца.
Три. И ты падаешь вниз со ступеней в ад. И кажется, что дальше возможен путь, что ты ни в чем ни капли не виноват... да только что об этом теперь тянуть.
Четыре. В темноте ты сидишь один. Достаточно, чтоб резко сойти с ума. Ты был всегда окруженный толпой, людьми. Теперь - ни видишь ни потолка, ни дна.
Пять. Изоляция, вроде бы, без границ, и, вроде бы, ты понял сей злой урок. Но бьется лучик света в твоей груди, и значит, что ты больше не одинок.
Шесть. Стена - твой верный друг и смеется в тон. До чего ты себя довел, посмотри, дружок? Все это - сон, всего лишь кошмарный сон. И он ударил, словно электрошок.
Семь. И ты улыбчив, силен в душЕ.
И дышишь в такт тринадцати этажей.
 
//да, я, к слову, живу на тринадцатом.//

Господи, небо кажется наковальней, ударяешь по ней молоточным сырым дождем.
Господи, почему такая бездна легла меж нами, почему здесь каждый думает о своем?
Господи, скажи же, что я наивная, что еще совсем ребенок, совсем юна.
Господи, я достала тебя молитвами, сделай так, чтобы исполнилась хоть одна.
Господи, эти домики небоскребные закрывают людям солнечное окно.
Господи, ну раз я такая вздорная, разреши испить божественное вино.
Господи, обещай, что я буду пьяная, что язык обожжет полусладкая зыбь вина.
Господи, тобою я проклинаемая, разве что не посылаемая на.
Господи, а с утра я забуду бывшее, и похмелье снимет боль мою над ребром.
Господи, ну сделай же что-то лишнее, чтобы мне не думалось о плохом.
Господи, наковальня, дождем омытая, огревает меня громом по голове.
Господи, ну услышь меня, позабытую.
Сделай так, чтоб больше не было холодней.
 

...и взрывается вселенная веерами,
сизой лентой прогрызается твердь небес.
Ты вздыхаешь уставше - "что у тебя с мозгами?"
Я смеюсь виновато - "наверно, попутал бес".

Знаешь, я боюсь высоты и ночи, темный маг, стихия воздуха, три "ха-ха". А когда за окном дождит или гром грохочет, устремляюсь туда с улыбкою на губах. Танцевать на грани пропасти может каждый, но не каждый сможет упасть в нее и взлететь.
Парадокс - коль ветер есть, то и жить не страшно,
коль есть ты - то мне не страшно и умереть.

Знаешь, искры пламени колят пальцы, я почти что научилась держать огонь. Главное - не плакать и не бояться, когда яркий свет обжигает твою ладонь. То ли это магия, то ли просто, я почти уже могу зажигать костры. Но глаза до невозможности режет воздух, расплавляя окружающие черты. Ты так молод, я боюсь за тебя, ты молод - умоляю тебя, только не исчезай.
Парадокс - коль есть огонь, то не страшен холод,
коль есть ты - то даже не нужен жар.

...и в движении узнается неровный почерк,
выпад - взмах - веера на кострах горят.
Знаешь, я боюсь высоты и ночи.

...но еще сильней боюсь потерять тебя.
 

В глаза стреляет светом, пора проснуться и не цепляться коготками за царство снов. Морфей мечтает, как бы скорей заткнуться: "молчание - верный друг", говорил Конфуций, и ты замолкаешь с ними - не нужно слов. Зачем тебе говорить, кто тебе приснился, из-за кого ты проснулась в глухой ночи? Ты видела волшебную колесницу, тебе тепло улыбался ее возница, только его улыбка тебе горчит. И он тебя умчал по дорогам в горы, загнал тебя на собственный Эверест, ты вздрогнула, ощущая себя Пандорой - еще шажок, еще один грех в опору, еще один гвоздь, забитый в твой личный крест. Шкатулка сохраняет твои пороки, воспоминания-линии на руках. Внезапно появляется тот, высокий, тот, для кого ты пишешь все эти строки, тот, из любви к которому ты до сих пор жива. И линии стираются с рук оковами, срывается голос тысячами октав. Ты рвешься к нему, ты глупая, бестолковая, ты наступаешь на грабли - как будто новые, а он от тебя отмахивается - "пока".

...И ты, извиваясь кошкой, струной взрываешься, четвертый час, на улице - тишина. Ты вздрагиваешь, на мгновение расслабляешься, щелчок-разряд, тебе это только кажется, это простая плата за царство сна. Морфей смеется - что же, попалась в лапы мне? и сжигает тебя своим карим ночным огнем. Конфуций врал тебе, верный твой враг - молчание, в глаза стреляет светом, пора отчаянья...

и ты начинаешь жить
и молчишь
о нем.
 

за окном горит золотой закат,
словно лампочка, мощностью в двести ватт.
я смеюсь не в тон и хожу не так,
что со мной?
зажимаю пальцами первый лад,
и гитарные струны визжат, кричат
мне о том, что в мире царит бардак -
боже мой.

сны шуршат, шевелятся, шелестят.
вопрошаю, когда они замолчат?
а они улыбаются, говорят -
ни-ког-да.
их слова колотятся и звучат,
по ночам похожи на мягкий Март,
а с утра я дрожу, а они - страшат -
пропадай.

пропадаю, падаю в пятый ад,
остальные четверо - долетят,
черти меня ловят и золотят -
как в окне.
и глагольные рифмы - такой пустяк,
заедают во взгляде, в ушах свистят,
и тогда я вся превращаюсь в такт -
и горю в огне
-
по весне.
 

Они слишком разные внешне, снаружи, сбоку,
только видят в снах друг друга одно и то же.
В сотый раз он просыпается с тихим вздохом.
В сотый раз она отзывается мелкой дрожью.

Она пьет горячий кофе, он - крепкий виски,
но пьянеют они одинаково беспокойно.
на столе лежит забытая им записка,
от которой ей почему-то немного больно.

Он которую ночь подряд на нее косится,
но не может прикоснуться без права на.
Он царапает одеяло - опять не спится,
и встречает рассвет у распахнутого окна.

Она много лет засыпает с печальной миной,
но уже давно смирилась с его уставом.
Если ей хоть на чуть-чуть оказаться сильной -
Он ударит так, что навечно оставит слабой.

Он уходит который день, по приходу солнца,
и она даже не просит его остаться.
В его взгляде легко читается - он вернется,
и она себе обещает его дождаться.
 

отчего ты вспоминаешь, переча совести,
всех своих, по имени одинаковых?
два плюс два давно равняется одиночеству,
за которое ты хватаешься всеми лапами.

этот гром с тобой останется до последнего,
майский дождь, твое асфальтовое безумие.
для тебя теперь открыта твоя вселенная,
ненастроенная, визгливая, шестиструнная.

отчего ты вспоминаешь - и тихо молишься?
тучи по небу ложатся седыми штампами,
два плюс два давно равняется одиночеству,
за которое ты хватаешься всеми лапами.
 

это сложно, слишком сложно
смотреть, без возможности дотянуться,
волосы вьются,
мысли, впрочем, тоже,
и на каждом участке кожи
ты чувствуешь - боже,
только бы не проснуться,
не оглянуться,
на то, что у тебя за спиной -
и хочется из дома - домой,
но дороги мнутся,
изогнутся
дугой.

и бесконечно хочется выть,
бежать и кричать,
но рубишь с плеча -
не ныть,
забыть,
убить
в себе и молчать,
о том, что у тебя впереди.
засмеяться бы и светить,
но лампочка даже мигать
не будет, пора бы перестать
так жить.

и каждую ночь ты рвешься
на части,
все козыри не той масти -
еще пара секунд и ты захлебнешься,
улыбнешься
на счастье,
которого в общем-то нет,
потому что от бед
не излечат уколы страсти,
и в ненастье
ты видишь свет.
здравствуй.

...И глаза ее выделяются ярким пламенем с бледного фарфорового лица.
Она вся насквозь завалилась своими планами, графиком, расписанием без конца.
Иногда ей кажется, будто данными она больше походила б на мертвеца.

Скоро сессия, и билеты почти прочитаны, перечитаны, и до дыр бы еще чуть-чуть.
К ней дела притягиваются магнитами, время испаряется, словно ртуть.
Иногда ей кажется, что рассчитано все и даже минутки ей не будет на отдохнуть.

Но она горит, сгорает и расплавляется, складывается в диковинные слова.
Ничего, все проходит, она, безусловно, справится, у нее же такая светлая голова.

Иногда ей кажется, наверное, просто кажется, будто бы она - подумать только! - еще жива.
 

Это всего лишь питерский смог, противный сырой туман.
На небе пишут тебе письмо чернильные облака.
А то, насколько они правы, мы выясним через год,
когда раздолбанный монолит эмоций и шпиль забот
Рассыплются в пыль.
И взорвется мир, если это произойдет.

Письмо продолжается, здравствуй, друг, не вижу тебя опять.
Но нами владеет порочный круг, не вырвать, не разорвать.
Дорога - радиус городов, - плетется, когда ты спишь.
Петляет между моих дворов, твоих небывалых крыш.
Окружность чертится с точки "О".
Послушай и промолчи.

О-ктябрь, о-блако, о-динок - ты чуешь, к чему клоню?
Мой мелкий выстроенный мирок застыл на твоем краю.
И, знаешь, это такой пустяк, смешно, если не реветь.
На сердце бред, в голове бардак, что стоит мне улететь -
И птицей с края. А, ерунда.
Не стоит меня жалеть.

Письмо закончено, cher ami, ни точкой, ни запятой.
Молчи, кричи, убегай, кляни - мне, знаешь ли, все равно.
Я только буду чуть-чуть слаба, но, видно, таков урок.
Учусь отвечать за свои слова, тем более - за намек.
Окружность замкнута. До-сви-да...

...письмо улетело в смог.

 

Иногда мне кажется, будто мир -
Это злая шутка седых богов.
Мой апрель - частица моей зимы,
Смесь дождей, метели и холодов.

Я к нему на "ты" - он меня пинком,
"Ты не лезь ко мне, я не твой, ничей.
Если слышишь в полночь какой-то звон -
Это, девочка, стекла твоих ночей:

С темнотой приходит на землю страх,
Все равно - какой, суть одна - темно,
Бьется ночь, отражается в зеркалах,
Бойся, девочка, это - недобрый звон".

И апрель, заливаясь своим смешком,
Убегает, прячется в свой покров.
Иногда мне кажется, будто он -
Это злая шутка седых богов...
 

Ночь летит с каждым днем быстрей, я все так же пишу стихи, но теперь они все смелей, я почти даже верю в них. И тебя умоляю - верь, разве было, чтоб я лгала?
Не реву, это все капель заливает мои слова.
И весна моя - не весна, лишь пародия на тепло. Впереди у меня - стена, позади - перерытый ров. Я бегу, каждый час бегу, залетаю в вагон метро, прижимают плечом к плечу, опираются на пальто, я дышу ими всеми в такт, они так же вдыхают мной, моя станция - мелкий ад, дальше будет уже Соддом. Что-то там говорят про быт и отпугивают склероз - мой, пожулуй, давно забыт, до меня еще не дорос. Не смотрю на них, не смотрю, чтобы только не отпугнуть, из вагона - то гам, то шум, не забыться и не уснуть. И в туннеле я вижу свет, яркий свет после долгой тьмы, я живу им так много лет, и тебя прошу - поживи.
Моя станция - мой привал, мой давно позабытый мир, только Бог на ней не бывал, только Бог ее не любил. Он построил ее, как есть, из развалин и из руин, и сказал - если будешь здесь, оживи ее из могил. Я взялась - я была юна, первозданна, глупа, смешна, помогала ей, как могла, почти выходила из сна. Но пришел тот вагонный мрак, вырвал сердце и проглотил. И с тех пор все пошло не так, мне уже не хватало сил.
Я одна, и она одна, мы друг друга поймем теперь. И весна моя - не весна, и капель моя - не капель.
Выхожу из метро - любим и запылен мой прежний путь.
Мне всего-то шестнадцать зим, но так хочется отдохнуть.

Моя станция - тихий мир, мой двойник, золотая суть.
Ты, прошу, ее полюби.
Как меня. А потом - забудь.
 

..Но я буду сжигать свои корабли, пусть горит древесина огнем петард,
Мое море рвануло до крика "пли" и устроило мне небольшой фальш-старт.
Паруса - это тучи на фоне вод, или тучи в небе - как паруса,
Я не буду угадывать, кто придет, я давно закрыла свои глаза,

Я дрожу - нажимая на кнопку "стоп", выдыхаю - кликая на "назад".

Оказавшись меж двух золотых костров, ты не в силах вырваться с рубежа,
Уверяешь всех, что давно здоров, а на самом деле - ушел, сбежал,
И тебя преследует этот страх, бьет тебя, царапает по лицу.
Где-то там отпраздновали Пейсах, ты грызешь заветренную мацу.

И не знаешь, что завтра настанет крах, полоснет старательно по крестцу.

Мы давно друг друга встречаем там, в нереальном мире реальных снов,
Ты меня преследуешь по пятам, я бегу от тебя, нагоняю вновь,
И погоня уже надоела нам, только мы не в силах ее прервать.
Я бросаю спичку к своим ногам, и готовлюсь долго и крепко спать.

Мой корабль горит - он потонет сам.

Если хочешь - можешь меня спасать.

Ты просыпаешься и ловишь снежинки ртом.
Тебя зовут, а точнее, тебя молчат -
впрочем, ты даже не помнишь своих имен,
они давно потерялись и не звучат.

Апрель, конец апреля, метель шипит.
Ложится снег, за снегом ложишься ты.

Тебе не снятся сны, но ты вечно спишь,
и вместо реальности чувствуешь пустоту.
Но говоришь,
без паузы говоришь,
какую-то повседневную ерунду.

Весна стирает косметику и ревет.
Она устала, но терпит и не уйдет.

Ты ржавеешь под снегом, под градом и под дождем.
Ты копаешь себе могилу из мыслефраз.
Твое сердце само сдается в металлолом.
Ври себе,
говори себе - 'не сейчас'.

Еще одна ложь оставлена про запас.
Он снится тебе в две тыщи девятый раз.